Крупнейший теоретик литературы В. И. Тюпа выступил в ИФЖиМКК с лекцией о перспективах нарратологии

8 апреля в ИФЖиМКК с открытой лекцией «Перспективы современной нарратологии» выступил Валерий Игоревич Тюпа — один из крупнейших в России теоретиков литературы, доктор филологических наук и заслуженный профессор РГГУ. Его лекция открыла трехдневный цикл уже второй Всероссийской научной конференции «Неотрадиционализм в литературе». В этом году на нее заявлено 50 докладов.

Валерий Игоревич начал лекцию с обращения к истории нарратологии. Отметив с иронией, что филология — специальность преимущественно женская, он напомнил, что и в предыстории нарратологии две главные фигуры — женщины. На важность повествователя для эпического произведения одной из первых обратила внимание Кэте Фридеманн. В 1910 году немецкая исследовательница опубликовала книгу «О роли повествователя в эпическом произведении». Другая великая фигура — Ольга Михайловна Фрейденберг. В 1945 году в работе «Происхождение наррации» она первой разъяснила, что привычное нам видение мифа как некой истории не было изначально свойственно ему — мифы были живой частью культуры. Чтобы овладеть мастерством рассказывания, нужно было время, поэтому самыми древними типами высказываний были не нарративы, а перформативы.

Лектор отметил, что классическая нарратология началась с идей французских структуралистов 60-х годов, они же дали название дисциплине. Структуралисты хотели сформулировать грамматику рассказывания. Это была большая и интересная идея, но невыполнимая. Тогда наступила постмодернистская, неклассическая нарратология. Для нее, и впоследствии для литературоведения, важнейшим стало понятие дискурса.

Еще в 1951-1952 годах к этой проблематике подошел М. М. Бахтин, работая над статьей «Проблема речевых жанров». Исследователь сожалел о том, что у лингвистов нет подходящей категории для теории высказывания. Лингвисты понимали высказывание как предложение, но М. М. Бахтин видел его как соотношение того, кто говорит, о чем говорит и кому говорит. Обобщить это сумела категория дискурса. В 1969 году М. Фуко разрабатывал ее в работе «Археология знания». А в 1972 году Ж. Женетт опубликовал «Нарративный дискурс». Незадолго до смерти, в 1973 году М. М. Бахтин прочел его, после чего дописал к своей знаменитой работе «Формы времени и хронотопа в романе» 10-ю часть под названием «Заключительные замечания», ставшую реакцией на книгу Ж. Женетта.

По мнению Валерия Игоревича, весомость нарратология приобрела, когда ею занялась философия. Это произошло в середине 80-х годов, после появления трехтомного исследования «Время и рассказ» П. Рикёра. Лектор отмечает:

— После Рикёра становится очевидным, что нарратология — это не часть литературоведения, а учение о формировании событийного опыта. Нарративные практики, то есть рассказывания каких-то историй, — это формирование и ретрансляция событийного опыта.

Существует три основные формы опыта: процессуальный, событийный и ментальный. Процессуальный опыт — это опыт повторяемости. Человек накапливает его в основном в первые два года жизни, поэтому маленькие дети так нервно реагируют, когда нарушается сценарий повседневного уклада. Событийный опыт — единичный. Он приходит с появлением в жизни ребенка историй, например сказок. Именно с этим опытом работает практика рассказывания. Ментальный (рефлексивный) опыт — это опыт мышления.

Главный для нарратологии вопрос — что такое событие? Лектор определяет это понятие через три признака. Первый — это сингулярность, то есть единичность. Второй — фрактальность: событие имеет начало и конец. Третий признак — интенциональность, то есть неотделимость от сознания. Валерий Игоревич отмечает, что событие — это всегда что-то исключительное, оно невозможно без взгляда на него человека:

— По М. М. Бахтину, главное лицо события — свидетель и судья. Одно и то же происходящее может быть для кого-то впервые, а другому будет уже знакомо. Если ребенок впервые увидит кипящую воду на кухне, для него это будет событием, но не для его родителей. Сознание маркирует как меру сингулярности, так и условность фрактальности, ведь состояние перед началом события тоже влияет: оно предшествовало и подготавливало.

Со временем понятие наррации расширяется, современная нарратология понимает его как внутренний духовный акт творческого характера. Нарратив, чтобы возникнуть, нуждается в том, чтобы его закрепили, выразили в чем-то, но необязательно в словах. Лектор отметил, что наррация — это не то же самое, что повествование, она нуждается в презентации. В литературе она получает словесную презентацию, вербализуется. А, например, пантомима или кино — это другие презентации наррации. Сейчас интермедиальная нарратология активно развивается, но наиболее совершенными нарративами остаются литературные. По мнению лектора, это повышает значимость филологии в культуре, но одновременно таит угрозу игнорирования эстетической природы художественного творчества.

Также Валерий Игоревич обратился к актуальным и перспективным тенденциям в современной нарратологии. Сейчас главный интерес, по мнению ученого, представляют нарративные стратегии. Терминологически пришедшее из воинской науки понятие «стратегия» означает принцип сражения, войны. Отличительно, что деятель свободно выбирает стратегию, а затем подчиняет себя ей. Обратившись к примеру из литературы, лектор замечает:

— В «Докторе Живаго» есть замечательное местечко, где рассказано о том, как Юрий Андреевич писал стихотворение «Сказка» и менял размер на все более короткий, но размер диктовал другое построение всего произведения. На мой взгляд, это хорошая иллюстрация того, как происходит взаимоотношение творца со стратегией: да, он волен ее выбрать, но она, так или иначе, потом будет требовать от него нечто.

Фундамент нарративной стратегии — это нарративная картина мира. Это понятие выдвинул Ю. М. Лотман. Изучая древнерусские тексты, он обратил внимание, что нечто, являющееся событием для современного человека, не всегда было событием для летописца, и наоборот. Так он пришел к мысли, что является рассказываемое событием или нет, зависит от той нарративной картины мира, в которой оно представляется.

Х. Перельман выделял несколько видов нарративных картин мира. Прецедентная картина мира исходит из того, что все повторяется, пусть и изменяясь. По ней существует, например, архаичный эпос. Другая картина мира — императивная. Если в прецедентной картине мира герой совершает то, что должен, то в императивной его действия уже оцениваются: существует правильное и неправильное поведение, некий закон, миропорядок. Следующая картина мира — окказиональная, случайностная. В этой картине мира жизнь подобна азартной игре. По таким законам существует герой в авантюрном романе.

По мнению Валерия Игоревича, еще одна важная картина мира, которую не выделил Х. Перельман, — вероятностная:

— В вероятностной картине мира событие — это то, что физика описывает как точку бифуркации: такое состояние системы, в котором она неизбежно изменится. Но варианты этих изменений нельзя точно предсказать — существует множество вероятностей. Как в физике, когда разбиваешь атом, невозможно предсказать, куда полетит электрон, но можно рассчитать большую и меньшую вероятность, так и в жизни.

Рассуждая о том, как точки бифуркации создаются в литературе, лектор отмечает эпизод из романа «Преступление и наказание»:

— Вспомним сцену между Свидригайловым и Дуней. Вот она взяла пистолетик: достанет его или не достанет? Достала. А выстрелит или не выстрелит? Выстрелила. А попадет или не попадет? Не попала, только поцарапала. И как он прореагирует? Свидригайлов говорит: «Сейчас же бери ключ и уходи», потому что через секунду он уже передумает и не отпустит ее. Так ведь и стреляется Свидригайлов из этого револьверчика, который случайно ему достался. У Достоевского это, конечно, большая культура этой вероятностной картины мира: его сюжеты состоят из таких больший и малых точек бифуркации. В этом одна из возможных концепций присутствия человека в мире.

Последнее, чем стала обогащаться нарратология, — категория этоса. Этос означает нрав. В античной риторике им называли то состояние аудитории, которого должен добиться оратор. В нарративных практиках основные этосы — это этос покоя, долженствования, желания и совести.

Заканчивая лекцию, Валерий Игоревич порассуждал о вопросе, где заканчивается граница нарратологии. Лектор отметил, что хотя о лирике тоже писали нарратологические работы, они вышли неудачными, так как лирика — это другая коммуникативная стратегия. Лирика остается за пределами нарратологии, потому что это перформативный тип высказывания. Перформатив, будучи самой древней речевой практикой, оказывает прямое воздействие на читателя. Древний человек исходил из веры, что словом можно менять и творить реальность. Так и в лирическом мире есть только то, что названо словом, которое, как заклинание, перформативно сотворяет этот мир. Эпические же миры аналогичны реальности.

— Нарративность эпики приоткрыла «другость» лирики, приоткрыла, что лирика — это нечто совсем другое. Понимание лирики как перформативного высказывания очень перспективно. И в повседневной жизни, и в политической, и во многих других перформативы активно существуют, действуют. Это тоже важная часть жизни, которую нужно изучать. И филология могла бы здесь помочь, — подытожил Валерий Игоревич.

Текст и фото: Анастасия Камышова